Урожай ядовитых ягодок

Глава 1 - Глава 2 - Глава 3 - Глава 4 - Глава 5 - Глава 6 - Глава 7 - Глава 8 - Глава 9 - Глава 10 - Глава 11 - Глава 12 - Глава 13 - Глава 14 - Глава 15 - Глава 16 - Глава 17 - Глава 18 - Глава 19 - Глава 20 - Глава 21 - Глава 22 - Глава   23 - Глава 24 - Глава 25 - Глава 26 - Глава 27 - Глава 28 - Глава 29 - Глава 30 - Глава 31 - Глава 32 - Эпилог
Глава 27
 
Светлана и Туся, я стану звать Валентину так, потому что привыкла к этому имени, встретились в ночлежке, в одном из домов для бездомных бродяжек, который открыл сердобольный Лужков. Судьбы теток и впрямь оказались похожи. Светлана жила с мужем и его сыном от первого брака. Супруг умер, пасынок женился. Оборотистая невестка быстро забеременела и решила, что в одной комнате с младенцем ей будет тесно. Свету с жилплощади она выжила за полгода, применяя давно известные методы: подсыпала женщине стиральный порошок в суп, подкладывала в фарш пурген, запретила пользоваться ванной, туалетом, кухней. Пасынок был на стороне жены. Один раз распоясавшаяся баба толкнула Свету, и та ударилась об угол стола головой.
– Эх, жаль, не подохла, – заявила невестка, – ну ничего, авось в следующий раз получится.
Понимая, что вздорная баба ее просто убьет, Света испугалась и убежала. Какое то время она жила по подругам, но вскоре ей начали намекать, что пора бы и честь знать. Наступала зима. Не было теплой одежды, обуви, а пенсия крошечная. Света опустилась, спала в подвалах, начала побираться. Пить не пила, у нее с юности стойкое отвращение к алкоголю. Затем ударили морозы, стало совсем плохо. Один раз “синяк”, собиравший у метро бутылки, рассказал бедолаге о приюте для бомжей. Несчастная Светлана шла туда двое суток, потому что ни в метро, ни в автобус ее не пустили. В душе у нее не было даже надежды, скорей всего никакого приюта нет и придется замерзать на равнодушных московских улицах. Светлана настолько измучилась, что мысль о близкой кончине ее не пугала. Чему быть, того не миновать.
Но к огромному Светиному изумлению, по указанному адресу и впрямь действовала ночлежка, сотрудники которой отнеслись к ней приветливо. Выдали кусочек мыла, полотенце, отправили в душ, а потом снабдили чьей то старой, но чистой одеждой. В приюте кормили, не шикарно, но сносно, а на ужин даже дали к каше банан. Когда же служащие узнали, что Света бывшая портниха, ей разрешили оставаться в ночлежке днем, посадили в маленьком закутке и велели шить обновки для начальства. Светлана не задумывалась о будущем, зиму бы пережить, и ладно.
Туся попала в приют раньше. Она тоже была портнихой, оказавшейся на пенсии по инвалидности, в свое время ей неудачно удалили желчный пузырь. У нее тоже скончался муж, и она осталась с ребенком, с дочерью. Потом в доме появился зять, затем сразу двое близнецов.
– Не хотите, мама, поправить здоровье в санатории, – предложил ласково муж дочери.
Кто же откажется от хорошего? Туся отбыла в августе в пансионат. Зять не пожадничал, приобрел путевку аж на сорок восемь дней, решил уважить тещу. Туся гуляла по лесу, наслаждалась природой, отдыхала. Но когда 30 сентября вернулась домой, ее ожидал сокрушительный сюрприз.
Дверь открыла посторонняя женщина. Не пустив Тусю даже в прихожую, она заявила:
– Квартира продана, тут теперь мы живем. Сначала Туся обалдела. Как зять и дочь сумели продать квартиру, не поставив об этом в известность прописанную в ней по закону мать и тещу, осталось загадкой. Но потом, общаясь с такими же, как она, выброшенными и ненужными людьми, Туся поняла, что афера проста, как плевок. Просто ее родственники подкупили кого надо в домоуправлении и нашли не слишком честного нотариуса.
Первое время она, как и Света, скиталась по знакомым. В милицию не обращалась, в суд не подавала, просто мыкалась у людей, работала домработницей “с проживанием”, потом няней, ну а затем пришла в приют. Тусю тоже посадили шить.
Их поселили в одной комнате на десять человек. Кровати женщин стояли почти рядом, через одну. Вот на той, “серединной”, койке женщины менялись постоянно, и однажды там очутилась худая, изможденная, по виду очень больная женщина, бывшая зэчка Коломийцева Светлана Алексеевна. Она мучилась бессонницей и по ночам рассказывала Свете и Тусе о своей непутевой жизни. О брошенной в младенчестве дочке Виоле, о муже со странным и смешным именем Ленинид, о посадках, пьянстве, замужестве, рожденных детях…
– Эх, – хрипела Света, уставясь в незанавешенное окно. – Мне бы только сил набрать. Отъемся чуток и поеду к Лениниду, мы с ним официально не разводились, Виола то выросла, уж не бросит меня, возьмет к себе! Другие то дети на Украине, за границей теперь, а Виола тут, рукой подать.
Света и Туся молчали, у них было собственное мнение о благодарности детей, но ведь не отнимать же у несчастной последнюю надежду!
А Коломийцева каждую ночь все более подробно рассказывала о первой семье. Из ее слов выходило, что Ленинид просто святой, этакая помесь матери Терезы с князем Мышкиным.
– Он не способен никого обидеть, – сообщала несчастная больная, – а Виола просто отличная девка, она меня обожает. Вот только чуть в себя приду – и в путь, адрес то я точно знаю, на прежнем месте Ленинид, мне в справочной сказали.
Словно молитву, она шептала название улицы, номер дома и квартиры, и постепенно Туся со Светой начали ей завидовать. Им то идти было некуда, а соседку по комнате ждала семья. Света и Туся как то забыли, что Коломийцева видела свою дочь в последний раз давно, более тридцати лет назад. Виола была несмышленым младенцем, да и Ленинид небось давным давно позабыл про непутевую женушку. Эта простая мысль не пришла швеям в голову, если честно, их обуревала черная зависть.
Коломийцева пережила зиму, она скончалась в первый день весны. А тридцатого марта директриса приюта вызвала к себе Свету и объявила той, что больше держать женщину у себя не может.
– Наш центр всего лишь временное пристанище, – объясняла она.
– И куда мне, – безнадежно спросила Света, – вновь на улицу?
– Нет, конечно, оформим документы в дом престарелых, – пояснила директриса.
Света вернулась в комнату в подавленном настроении. Дом престарелых! Муниципальная темница для несчастных стариков, где обслуживающий персонал распоряжается бедолагами, как хочет. Но альтернативы нет. Жить на улице она больше не сможет.
Ночь пролетала без сна. В какой то момент, переворачиваясь в очередной раз с боку на бок, Света наткнулась глазами на койку Коломийцевой. Там теперь вовсю храпела грузная старуха.
Внезапно в голову пришло решение. Надо поехать к этой Виоле и постараться у нее остаться. Из рассказов Коломийцевой следовало, что она добрая.
Сказано – сделано. Наврав начальнице, что хочет сдать за деньги кровь в Боткинской больнице, Света получила паспорт и отправилась по адресу, который, слушая долгими ночами бесконечные рассказы Коломийцевой, выучила наизусть. Разоблачения она не боялась, за три десятилетия люди меняются коренным образом.
Представляете теперь ее изумление, когда в квартире появилась Туся, которой в голову пришла та же идея!
Светлана замолчала и затеребила полотенце.
– Ты нас того, не это…, – забубнила Туся, – ну, в общем… Сейчас замуж выйдем, ну и…
– Где похоронили Коломийцеву? – отмерла я.
– Кто ж знает, – развела руками Света, – бомжей попросту успокаивают, сожгут в крематории, и все – ни могилки, ни памятника, словно и не жил человек совсем.
– Ты нас не гони, – прошептала Туся, – мы поможем во всем, сейчас Никитка подрастет, станем с ним по очереди сидеть. Ты как, Светка?
– Я за милую душу, – с жаром воскликнула женщина, – буду ему и Кристе бабкой, а Вилке с Томкой теткой!
Они замолчали. Я попыталась встать с биде, но не смогла, в ноги словно кто то налил минеральную воду. Пузырьки бегали от щиколоток к коленкам, а ступней словно не было.
– Но Света так подробно рассказывала о зоне, – ошарашенно пробормотала я, – столько деталей: шитье, условно досрочное освобождение… Откуда она про это знает?
– Убедительной я хотела казаться, – вздохнула Света, – боялась, догадаешься, что я самозванка.
– В приюте девяносто процентов бывших зэчек, – отмахнулась Туся, – поговоришь с ними, и словно сама срок мотала, все расскажут, с деталями и мелкими подробностями.
– Эй, Вилка, – тихо спросила Туся, – ты чего? Я пыталась справиться с собой. Терпеть не могу плакать, последние лет тридцать рыдаю только от злости, но сейчас к горлу подступил комок, а в глазах стало горячо. Никогда я не думала о своей матери, а вот теперь нет и могилы, некуда прийти и сказать:
– Здравствуй, это я.
Не знаю, отчего мне было так плохо, я ведь давно считала ее умершей и особо не переживала по этому поводу, и вот теперь выясняется, что мы жили в одном городе, ходили по тем же улицам, может, даже сталкивались в магазинах, но расходились в разные стороны, не узнав друг друга, не поняв, не почувствовав, не вздрогнув…
Света и Туся смотрели на меня глазами, полными слез. Внезапно в моей груди будто что то лопнуло. Что ж, я не сумела сделать ничего хорошего для своей матери, но в моих силах помочь двум обездоленным теткам.
Я вскочила на ноги.
– Чего стоите, дайте умыться.
– Ага, – закивали женщины, но не двинулись с места.
– Вы решили наконец, кто с кем распишется? – чуть ли не с кулаками налетела я на них.
– С Николаем, – хором ответили бабы.
– Обе сразу?!
– Эх, видать, придется монетку кидать, – вздохнула Светка, – так не решить.
– Они сами хороши, – наябедничала Туся, – то оба ко мне женихаются, то к Свете.
Из коридора понесся вопль Никитки и недовольный голос Ленинида:
– Вы там чего, утопли?
Женщины выскочили за дверь. Я тщательно умылась, уставясь на себя в зеркало, и тихо сказала:
– Вот что, Виола Ленинидовна, вы сейчас прекратите истерику и займетесь делом. Семен ждет не дождется статью, осталось совсем чуть чуть, отыскать этого внука Клавдии Васильевны, он то точно знает, чей телефончик.
Решительным шагом я направилась на кухню. Сейчас выпью кофе и вновь двинусь на улицу Красное Поле. Следует признать, в четверг я поступила очень глупо. Скорей всего, Клавдия Васильевна живет в бараке давно. У нее полно соседей, знающих о парне всю подноготную. Вот хотя бы та говорливая бабка на скамейке.
На этот раз путь до нужного дома показался намного короче. А может, я просто уже знала дорогу и не плутала.
Наученная горьким опытом, я прихватила зонтик и нацепила теплую кофту. Естественно, на небе не оказалось ни облачка, а градусник зашкалил за плюс двадцать пять.
Во дворе на этот раз не было никого. Мне это показалось странным. Отличная погода, выходной день, где дети, старухи и мужики с домино? Внезапно до слуха долетело нестройное пение, скорее пьяный крик. “Ой, мороз, мороз, не морозь меня, не морозь меня, моего коня”, – выводил хор голосов, нещадно фальшивя. Самая подходящая песенка для жаркого дня.
Я обогнула дом и увидела еще один дворик, внутренний. Он был заставлен столами, вытащенными из комнат. На разномастных клеенках стояли бутылки с водкой, миски с солеными огурцами, тарелки с нарезанной колбасой и кастрюли с “Оливье”. У обитателей барака случилась массовая гулянка, ради которой они забыли о распрях и коммунальных скандалах. Вот только непонятно, по какому поводу ликование. Если это свадьба, то где невеста в белом платье и жених в черном костюме. А если день рождения, то кто именинник. Я оглядела поющую толпу, приметила в самом конце стола говорливую старушонку, с которой славно поболтала в четверг, подошла к ней и сказала:
– Здравствуйте, бабушка.
– И тебе добрый день, унучка, – ласково ответила старуха, – подсаживайся, не стесняйся, хочешь салату?
Я опустилась на колченогую, выкрашенную зеленой краской табуретку и сказала:
– Спасибо, нет.
– Выпей тогда, – предложила старуха и потянулась к бутылке.
– Тебе чего, баба Нина, – спросил один из парней, перестав петь, – красненького, сладенького или беленькой?
– Налей девке сладкого, – распорядилась баба Нина.
Мне передали пластмассовый стаканчик с темно вишневой жидкостью, а старушка все же положила в тарелку “Оливье”.
– Выпей за помин души, – велела она, – хоть и противная она была, вредная, прости господи, о покойных плохо не говорят, но проводить по хорошему надо. Давай, не чокаясь.
Значит, не свадьба, не день рождения, а поминки.
– Кто умер? – спросила я, делая вид, что пью дешевый, отвратительно пахнущий портвейн.
– Клавка, – спокойно пояснила Нина, – ну та, к которой ты надысь приходила. Вона чего бывает! Сейчас жива, а через минуту, брык – и опрокинулась.
От неожиданности я выронила стаканчик. Серо черная земля мигом впитала жидкость.
– Экая ты неаккуратная, – укорила баба Нина. – Ладно, не переживай, не хрустальная посуда, ща новую дадут.
– Как умерла? – наконец сумела пробормотать я. – От чего?
– Сердце у ей схватило, – пояснила старуха, – “Скорая” не поспела, инфаркт стрясся, вона как.
– Когда же она скончалась?
– А ровнехонько в четверг, – словоохотливо пояснила бабка. – Сначала ты к ней приехала, потом Генка прикатил с тортом. Посидел полчасика и отбыл. Стоило ему отъехать, Клавку и скрутило. Так бы и померла в одиночестве, только вон тот малец, видишь? – Она ткнула согнутым, сухоньким пальцем в сторону подростка лет двенадцати, упоенно поглощавшего “Оливье”. – Пашкой зовут, – продолжала баба Нина, – вечно голодный ходит, отца нет, а матерь пьет, ровно кляча пожарная, каждый день бухая. Вот Пашка и глядит, у кого подхарчиться можно. Он живо сообразил: ни в жисть Клавке одной торт не съесть, ну и толкнулся к ей в комнату, навроде ему мать наказала спичек в долг попросить. Думал, угостит его Клавка сладким. А она уж хрипит…
Баба Нина перекрестилась и лихо опрокинула свой стакан, в котором плескалась бесцветная жидкость.
– Генка, кто это? – медленно спросила я.
– Унук Клавкин, такой зараза, уголовник!
– Почему уголовник?
– А потому, сидел на зоне, вышел два года назад, вроде работать стал. Только сомневаюсь я что то, раньше то не делал ни хрена, небось и сейчас баклушничает, такие не работают. Но к Клавке хорошо относился, ходил сюда. Мать то его, Райка, померла от позора. Как Генку посадили, она нос на улицу не казала. Народ у нас тут злой, чуть что, в глаза тыкать начинали. Посварилась она один раз с Федюниной, наорала на нее на кухне:
– Твой сын вчерась пьяный пришел и всю раковину заблевал, алкоголик хренов. А Танька Федюнина ей в ответ:
– Пьет, как все, зато на зоне не сидит. А твой тверезый, да за решеткой!
Райка язык и прикусила, а потом померла, от тоски, видать. Ей Клавка все выговаривала и Ленку учила.
– Кто это, Лена? – Я окончательно перестала понимать происходящее. Баба Нина затарахтела:
– Любовь Генкина, жена его, ну чисто Санта Барбара, такое только в кино встретишь! Хочешь, расскажу?
– Очень, – совершенно искренне ответила я.
– Ленка то не из наших будет, – мигом принялась вводить меня в курс дела старуха, – где ее Генка взял, не знаю, влюбилась она в него чисто кошка. Только только десятилетку закончила и к Генке переехала, к нам в барак! Видно было, что до этого в отдельной квартире жила. У нас в туалет, он тогда еще работал, каждый со своей бумагой топал, а Ленка рулон повесила и говорит:
– Пользуйтесь, мне не жалко.
Коврик у входа положила, замок новый навесила, старый заедал, и всем ключи раздала, а денег не взяла. Ее тут у нас придурковатой считали, одно слово, студентка, в институте училась. Райка выйдет бывалыча на кухню и жалится:
– О чем с невесткой говорить, не знаю. Не наша она птица.
А уж любовь у них с Генкой была! Прямо цирк!
Жили то в одной комнате с Клавкой и Райкой, бабка с матерью на диванах, а молодые на раскладушках, где уж тут вместе побыть. Только шелохнутся, пружины и запоют на разные голоса. Так они чего удумали. Наши в бараке рано спать ложатся, в одиннадцать ночи второй сон глядят. А Генка с Ленкой в ванную, пустят воду, навроде мыться пошли, а сами понимаешь чего делают. Я один раз в туалет побежала, да все через стеночку услышала, чуть со стыда не сгорела, как она его обхаживала, и так и этак, и с удовольствием, ажно заходилась вся, криком исходила. Бона, какая развратная девка оказалась. Мы со своими мужьями впопыхах и молчком, приличной женщине все это и нравиться не должно, тьфу. Ну а потом Генку посадили.
– За что?
– Книги он спер, семь лет дали.
– За книжку?!
– Э, не простая книга была, старая, дорогая, тысячи стоила, у профессора свистнул. Ленка его к этому ученому по делам ходила, видать, и рассказала муженьку, где поживиться можно. И ведь как хитро сделал, никто бы и не догадался. Вторые ключи смастерил, вошел тихонько в квартиру, книжонку за пазуху, думал уйти, а тут, бац, милиция.
– Наверное, квартира на охране стояла.
– Нет, – замотала головой баба Нина, – смешнее вышло. У профессора еще ученики были, он одного оставил у себя работать, а сам уехал. Генка подумал, никого нет, и давай шуровать. А ученик понял, что вор орудует, и вызвал милицию. Вон оно как.
Она помолчала недолго и добавила:
– Профессор тот, как услыхал про кражу, так расстроился, что заболел и помер, поэтому Генке столько и дали, – пояснила баба Нина, – посчитали, что он его вроде как убил. Ленка прямо черная ходила, глазья провалились, губы белые, страх смотреть. Как вся история завертелась, ну, может, неделя прошла, выхожу на кухню, смотрю, стоит Ленка у окна на кухне, руки трясутся. Я ей и говорю:
– Глянь, девка, мимо чашки воду льешь. Она то повернулась и ответила:
– Плевать теперь на все, я его убью!
– Кого? – удивилась баба Нина. – Генку?
– Нет, конечно, того, кто милицию вызвал. Я к нему сегодня ходила, просила сказать, что спутал, ну не видел он, как Генка книгу прятал, и вообще Гена с ним был приятель якобы. Себя предлагала за эти показания, в ногах у сволочи валялась, паркет лизала и молила:
– Ну скажи, наврал. Хотел приятелю отомстить. Ну давай так: я от тебя к Генке ушла, а ты и озверел. Не сажай моего мужа!
– А он чего? – полюбопытствовала баба Нина. Лена с такой силой схватила чашку, что та треснула пополам, и чай потек на пол.
– Ничего, усмехнулся и ответил: “Кесарю кесарево, а домушник должен лежать на нарах”.
Баба Нина ничего не сказала, ей тоже казалось, что лучше не воровать, а уж если попался, так молчи, сам виноват. Никто Генку за руку не тянул. Лена молча собрала осколки и мрачно заявила:
– Ну ничего, еще встретимся, отомщу по страшному.
– Ты чего, девка, – испугалась баба Нина, – никак убивство задумала! Грех это, одна мысль и то беда. Беги скорей в церковь и отмаливай.
Лена нехорошо усмехнулась.
– Убить – это слишком просто, раз – и конец всему. Нет, надо так дело повернуть, чтобы он, как Генка, мучился на нарах. Уж не знаю, каким образом, но я его тоже посажу, надолго, на всю жизнь. Отомщу почище графа Монте Кристо.
– Это кто ж такой? – спросила не читавшая Дюма старуха. – Что за граф?
Неожиданно Лена засмеялась, весело и открыто:
– Не дурите себе голову ерундой.
Спустя несколько месяцев Генку осудили, потом в одночасье скончалась Раиса, следом покинула барак Лена.
– С одной сумочкой ушла, – вздыхала баба Нина, – ну чисто с авоськой, небось Клавка ее выгнала.
Старуха опрокинула еще рюмочку и закончила:
– Вон как жизня то поворачивается! Думала Клавка, что два срока проведет, тут, ан нет, бац – и перекинулась. Да все там будем.
– Лена больше не появлялась? – спросила я. Баба Нина покачала головой.
– Только Генка прибегал, вот уж не думала, что он так бабку обихаживать станет. До тюрьмы то лаялся с ней, но, видать, посидел да понял, что к чему. Вона какие поминки закатил!
– Это Гена стол организовал?
– А кто ж? Больше и некому, родственников нетуть. Водки напер, колбаски, вон Зинке Малашенкиной из девятой комнаты приплатил, чтобы салат настрогала. Хоть и уголовник, да хорошо все сделал!
– Он здесь? – затаив дыхание, спросила я.
– Тутось был, – завертела головой в разные стороны баба Нина. – Вон, около Михалыча сидел. Гляди туда, вишь мужичонка, ну лысый такой, носатый?
Я кивнула.
– Ен знает небось, где Генка, тот с Михалычем корешится.
Я пошла к дядьке, сосредоточенно уничтожающему салат.
– Простите…
– Ну, чего хочешь? – весьма любезно поинтересовался Михалыч, откладывая пластмассовую вилку. – Не признаю тебя что то, не из наших ты, не из барачных.
– Не подскажите, где Гена?
– А вон там, у своей машины, ехать собрался, проводил бабку – и хватит.
Я побежала вдоль барака к покосившейся лавочке, возле которой стояла красивая блестящая иномарка.