Букет прекрасных дам

 
Глава 12
 
В машине я дотошно изучил добычу. Это оказался не учебник, а карманный справочник для изучающих биологию. Маленькая книжка, так называемый покет, страшно удобная вещь для чтения в метро и незаменимая из за своей компактности вещь на контрольной. На первой странице был приклеен кармашек и стоял штамп, бледный, светло фиолетовый, еле читаемый, но все же различимый: “Медицинское училище № 92”.
Я сунул книжонку в “бардачок” и покатил к метро “Первомайская”, где следовало взять Люси. Я всегда являюсь раньше намеченного срока. А все из за того, что отец говорил:
– Помни, Ваняша, точность – это лишний повод дать человеку понять, как ты к нему относишься. Опаздывать нельзя никогда и никому!
– Даже царю? – один раз поинтересовался я.
– Точность – вежливость королей, – спокойно ответил папа, – правитель не станет унижать своих подданных ожиданием, если только не хочет их наказать. Человек благородных кровей и хорошего воспитания придет навстречу заблаговременно, исключая визит в гости, вот здесь следует припоздниться примерно на полчаса. Назначено к семи – явись к половине восьмого.
– Почему? – удивлялся я.
– Так принято в свете, – ответил отец. Долгие годы эта фраза служила для меня знаком окончания разговора. “Так принято в свете”. Почему надо вставать с места, когда входят женщины и люди старше тебя по возрасту? Отчего следует всем улыбаться? Зачем говорить комплименты? Зачем целовать руки дамам? На все эти вопросы звучал один ответ – так принято в свете.
– Понимаешь, Ваняша, – один раз разоткровенничался отец, – людей благородной крови осталось мало, почти всех истребили. Тоненькая тоненькая прослоечка, ничтожная среди пластов плебса и хамства. Мы не можем себе позволить поведения быдла.
Я не спорил, я всегда слушался отца.
Но, очевидно, Люси тоже вдолбили в голову, что опаздывать стыдно, потому что, когда я за десять минут до урочного времени прибыл к месту встречи, она уже ходила перед зданием метро, одетая в шикарную соболиную шубу и казавшаяся от этого еще толще. Рядом с ней семенил щуплый подросток, по виду лет тринадцати.
Я открыл дверцу и крикнул:
– Люси!
Девушка подошла к машине, нырнула внутрь, подросток за ней.
– Спасибо, Ваня, – сказала Люси, – знакомься, это Сева.
В полном изумлении я уставился на паренька и тут же понял, что вижу перед собой взрослого мужчину, лет тридцати пяти, не меньше, с желчно сжатыми губами и морщинистым личиком вечно недовольного человека.
– Добрый вечер, – неожиданно сочным басом заявила плюгавая личность.
Две три минуты мы поговорили о погоде и плохой дороге, потом влюбленная парочка обменялась поцелуем, и Сева исчез в пурге. Я осторожно поехал по дороге.
После того как ночью чуть не лишился жизни, я стал проявлять повышенную осторожность на шоссе.
Сначала мы молчали. Потом Люси с жаром спросила:
– Он вам понравился?
– Кто?
– Сева, конечно.
– Приятный молодой человек.
– Ему тридцать девять лет!
Надо же! А смахивает на тринадцатилетнего! Но вслух я, естественно, произнес совсем другое:
– Он великолепно выглядит. Если не секрет, где работает ваш избранник?
– Севочка великий писатель, – гордо заявила Люси. Я чуть не въехал в угол дома.
– Кто?
– Великий писатель, – повторила Люси, – невероятно талантливый.
– Что он написал?
– Сева трудится над эпохальным романом. Эпическое полотно рисует картину современной жизни и философского осмысления событий, – сказала Люси явно чужую фразу.
Я хмыкнул:
– И давно он ваяет сие произведение?
– Уже семь лет, – пояснила Люси, – но, когда закончит, поверьте, вещь произведет фурор, Сева получит Нобелевскую премию.
– Что то больно долго он ее создает, – осторожно заметил я.
– Ну, Лев Толстой тоже не за три дня “Войну и мир” написал, – улыбнулась Люси, – и потом, у него была жена, Софья Андреевна, а Севочка один. Вернее, живет с мамой.
Я включил “дворники”. Резиновые щетки с шуршанием побежали по ветровому стеклу. Насколько я знаю, у графа Толстого были большие сложности в семейной жизни. Дневники Софьи Андреевны, кстати, опубликованные только недавно, рассказывают о том, как мучилась графиня с мужем. Она не хотела спать с ним в одной комнате, не желала рожать детей и тяготилась ролью переписчицы рукописей. Лев Николаевич обладал завидной потенцией и без конца делал детей не только законной жене, но и служанкам. А переписывать “Войну и мир” литератор заставил супругу то ли десять, то ли двенадцать раз. Под конец жизни он вообще ушел из дома, покинул Ясную Поляну и умер на железнодорожной станции Астапово, не захотев обнять жену и детей.
Но Люси была уверена в обратном.
– Севушке только нужно создать необходимые условия. Около него должна жить самоотверженная женщина, готовая пожертвовать собой ради любимого.
Я молча вырулил на Кутузовский проспект. В каждой российской даме живет жена декабриста. Пешком за супругом в Сибирь, желательно, босиком по снегу, голодая в пути. И тогда она будет совершенно счастлива. Чем гаже парень, чем он противней, тем больше нравится представительницам прекрасного пола. Такой вот парадокс. Наши соотечественницы любят убогих, инвалидов, пьяниц. Вот и Люси взахлеб вещает о мужике, на которого даже плюнуть не хочется. Неожиданно меня охватила злость.
– А на какие доходы он существует, где служит? Люси захлопнула рот, потом неуверенно ответила:
– У него мама есть, учительница.
– Понятно, – буркнул я и припарковался возле громадного здания.
Все ясно. Пока у “гения” была в наличии матушка, готовая на горбу тащить сына, а теперь, когда она скорей всего подустала, появилась Люси, способная взять на себя бремя материальных забот. Черт возьми, не думал, что Сева такой отвратительный. Может, зря я согласился на просьбу Люси. Но потом мой взгляд упал на ее тумбообразную фигуру, замотанную в соболя. Господи, ну кому такая может понравиться, даже если учесть, что в кармане у нее миллионы.
– Ванечка, – робко сказала Люси, – а завтра можете пригласить меня в театр? Я покачал головой:
– Увы, я занят.
– Тогда в четверг, – не успокаивалась спутница.
– Ладно, – согласился я, кляня себя за мягкосердие.
Через десять минут я принимал из рук Розы, матери Люси, чашку с чаем. Беглый взгляд на их гостиную мигом раскрывал состояние и положение хозяев. Богатые, но не светские. Скорей всего, нажили капитал на торговле и совсем не книгами, а, например, куриными лапами или свиными копытами. Все тут выглядело, как говорит Николеттина домработница Тася, “богато”. Бронзовая люстра, весящая, наверное, пуда два, с ужасающими хрустальными подвесками, лакированная, скорей всего немыслимо дорогая мебель, красный кожаный диван и такие же кресла. Зайди Николетта в такую квартиру, она бы потом на улице скривила носик и заявила:
– Фу, какая вульгарщина!
А это, господа, самое страшное обвинение в устах светской особы. Можно быть бедным, не беда, в конце концов, позволительно выглядеть немного смешным и неуклюжим, но вульгарным никогда.
Роза подвинула мне чашку из сервиза “Мадонна”. Перламутровый фон и картинка из жизни крестьян восемнадцатого века. Пастушок играет на свирели, пастушка внимает ему, оттопырив ножку. Варварское великолепие. С Николеттой бы приключились корчи при взгляде на эту посуду.
– Ну, повеселились? – поинтересовалась Роза. – Что слушали?
– Баха, – сказала Люси.
– Моцарта, – одновременно выпалил я и растерялся. Надо же, как глупо, мы не обговорили программу. Но Люси мигом нашлась:
– Да, а во втором отделении давали “Маленькую ночную серенаду”. Восхитительно.
– Потрясающе, – добавил я, – волшебное произведение.
– Мне больше по душе Гендель, – заявила Люси.
– Дорогая, у вас безупречный вкус.
– Ах, так хочется теперь побывать в опере, – сказала Люси и быстро глянула на меня.
– За чем же дело стало, милая? – подхватил я. – Завтра, к сожалению, я занят, а вот через день с огромным удовольствием повезу вас в Большой.
– Спасибо, – потупилась лгунья, – если это вас не обременит.
– Для меня только радость сопровождать вас, – пел я.
Посидев с полчаса, я откланялся.
– Люси, проводи Ивана, – улыбнулась Роза и подмигнула мне, – не пойду в прихожую.
Я натянул пальто. Внезапно спутница поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку.
– Спасибо, Ванечка.
– Пожалуйста, Люси, – в тон ей ответил я и ушел, ощущая на коже легкое покалывание.
Девушке надо удалить усики над губой, сбрить или воспользоваться специальным кремом.
На следующий день утром, около одиннадцати, я подрулил к медучилищу номер девяносто два. В здании шли занятия, и в коридорах не было ни одного человека. Я пошатался по рассохшемуся паркету и нашел то, что искал, дверь с табличкой “Библиотека”.
В тесно заставленной стеллажами комнате пахло пылью и старыми книгами. Я вдохнул знакомый аромат и неожиданно ощутил прилив сил. Такой запах стоял у отца в кабинете. Он хранил газетные подшивки и не разрешал домработнице орудовать в этой комнате пылесосом и тряпкой.
За шкафами у окна обнаружился стол, за которым читала журнал женщина без возраста. Взглянешь слева – тридцать, посмотришь справа – шестьдесят. Дама оторвала от страницы слегка выпуклые глаза и спросила:
– Вы ко мне?
Я вытащил из кармана книжечку и улыбнулся:
– Простите, что побеспокоил, это ваша? Библиотекарша открыла издание.
– Да, хотите сдать? Вы от кого?
– Извините, я не знаю.
– Как это? – удивилась дама.
В ту же секунду из за шкафов вынырнула девчонка, одетая, несмотря на мороз, в коротенькую юбчонку, сшитую, похоже, из полотенца, и обтягивающую футболочку.
– Рената Николаевна, – заорала она, – дайте!..
– Виноградова, – сурово прервала ее библиотекарь, – во первых, влетая сюда, следует сказать: “Здравствуйте”, во вторых, я занята, в третьих, книгохранилище открывается только в час дня. Я доходчиво объяснила?
Девица захлопнула ярко накрашенный ротик и кивнула, продолжая стоять на месте.
– Иди на занятия, – велела Рената Николаевна. Виноградова резко повернулась и убежала.
– А где “до свиданья”? – крикнула дама. Но в ответ раздался только стук захлопнувшейся двери.
– Вот видите, – со вздохом сказала Рената Николаевна, – набрали бог знает кого, и приходится их всему учить. Не поверите, педагоги просто стонут, ведь медсестер выпускаем, а девочки носовыми платками не пользуются, рук после туалета не моют. И где же вы взяли эту книжечку? Я улыбнулся.
– Представляете, заехал пообедать в “Макдоналдс”, сел за столик, вижу – лежит. Открыл – и понял, что из библиотеки. Я сам, знаете ли, преподаватель и понимаю, как нужны учебники…
Самое интересное, что вру я теперь совершенно свободно. Вчера абсолютно спокойно разыграл с Люси сцену “Поход в консерваторию”, сегодня, пожалуйста, прикинулся учителем.
– Специально приехали, чтобы отдать найденную книжку, – всплеснула руками Рената Николаевна. – Вы не представляете, как я вам благодарна. Сами знаете, сколько денег сейчас выделяют на покупку учебной литературы, слезы просто, а эти девчонки без конца теряют или вот что делают!
Библиотекарь схватила со стола книжку и раскрыла. Я увидел изрезанные страницы.
– Лень им шпаргалки писать, – возмущалась женщина, – берут ножницы – и чик чик, готово. Варвары! Исключать таких надо, а у нашей директрисы только одно заявление: деньги заплатили, теперь вы их учите. Но нельзя же все рублями мерить!
Я только только хотел поинтересоваться, как зовут девочку, которая брала пособие по биологии, как Рената Николаевна воскликнула, порывшись в картотеке:
– Вот Нестерова ваша!
– Кто?
– Ну Евгения Нестерова из третьей группы, та, которая эту книгу в “Макдоналдсе” оставила, ведь уже не первую теряет. Я директрису прямо умоляла: не допускайте ее к сессии, пока с библиотекой не рассчитается. И что?
Я изобразил на лице пристальное внимание.
– Ну?
– А, – отмахнулась Рената Николаевна, – все впустую, вот результат.
Я послушал еще пару минут ее стоны, потом церемонно откланялся и пошел искать безалаберную Евгению Нестерову из третьей группы.
Девчонка курила на втором этаже возле двери с табличкой “Кабинет анатомии”.
– Вы Нестерова, – строго спросил я, оглядывая небесное создание с головой, выкрашенной во все цвета радуги.
– А че? – поинтересовалась будущая медсестра.
– Так вы или нет?
– Ну и че?
– Вы Евгения?
– Тьфу, че примотались, говорю же, я. По моему, эту фразу она произнесла первый раз. Вытащив из кармана фото Риты, я сунул его Жене под нос.
– Вам знакомо это лицо?
– А че?
– Так знакомо или нет?
– Ну че?
– Послушайте, ответьте нормально. Знаете девушку, изображенную на фотографии?
– Ясное дело.
– Да или нет?! – вскипел я.
– А че?
Впервые за долгие годы мне захотелось стукнуть по голове представительницу прекрасного пола. Последний раз подобное желание возникло у меня в первом классе, когда противная соседка по парте отняла у меня ластик, украшенный переводной картинкой. Помнится, я дал ей по макушке учебником, за что был сурово наказан отцом.
– Запомни, Иван, – произнес папенька, лишая меня пирожных, – женщин нельзя никогда бить, ни в коем случае.
В дальнейшем я всегда придерживался этой точки зрения. И вот, пожалуйста, сейчас руки просто чешутся.
– А че? – повторила Женя.
– Ниче, – рявкнул я, – милиция, отвечать быстро, смотреть в лицо, а то арестую!
Однако моя злобная фраза не произвела никакого впечатления на Нестерову. Та прищурила слишком густо намазанные глазки и протянула:
– Ну, блин, и тарарам.
Я ощутил полнейшее бессилие. Способны ли договориться собака с кошкой, даже если обе проявляют редкостное дружелюбие при встрече? Одна станет лаять, другая мяукать. Евгения не воспринимает нормальную человеческую речь. Сейчас вообще очень странно разговаривают, именно поэтому я не люблю смотреть телевизор, просто никогда не понимаю, что же хотел сказать ведущий?
Пару недель тому назад к маменьке в салон на очередной журфикс забрел Леня Черепанов, журналист из газеты, он смешил присутствующих детскими стишками, переделанными на современный лад. Всем известное, каноническое стихотворение про Таню, которая рыдает, глядя на плавающий в реке мяч, ну помните…
 
Наша Таня громко плачет, 
Уронила в речку мячик. 
Тише, Танечка, не плачь. 
Не утонет в речке мяч… 
 
Так вот, эти строки в вольном переложении Лени звучали следующим образом:
 
Наша Таня, типа, плачет, 
Уронила, типа, мячик. 
Нет бы ей прикинуть, дуре, 
Не утонет он, в натуре. 
 
Вот Леня бы договорился с Евгенией мигом, он умеет болтать на современном суахили. Хотя…
Внезапно я рассердился на себя. Неужели у меня самого не получится? В конце концов, во мне ровно половина от Николетты, и я ей никогда не разрешал поднимать голову, а если попробовать? Должны же у меня присутствовать актерские задатки? Вспомнив Черепанова, я скривил рот набок, шмыгнул носом и, противно акая, протянул:
– Ты это, типа, заканчивай ваньку валять. Знакома с девкой или нет? Давай, выкладывай живо, а то ведь и в глаз получить можешь.
– Так я знаю, – ответила Женя, услыхавшая родные звуки, – это Катька Кисина.
– Кто? – изумился я.
– А че?
– Ниче! Катя Кисина? Ничего не путаешь?
– Не.
– Где живет?
– Кто?
– Катя, – стараясь сохранить спокойствие, повторил я.
– Ну хрен ее знает.
Чувствуя, что сейчас потеряю контроль над собой, я рявкнул:
– Блин, живо говори, откуда знаешь девчонку?
– Че орешь то? – весьма мирно ответила Нестерова. – Визжишь, как потерпевший. Давай подымим спокойно. Ща расскажу, ничего тут и нет.