Алмазная коллесница 2

 
 ГЛАВЫ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 
 
Сумасшедшее счастье

– Значит, в ту ночь ты отвергла меня только потому, что хотела расстаться с «бедным Алджи» по всем п-правилам? – недоверчиво посмотрел на нее Эраст Петрович. – Только из-за этого? 
– Не только. Я, правда, боюсь его. Ты обратил внимание на его левую мочку? 
– Что? ! – Фандорин решил, что ослышался.
– По форме, длине и цвету мочки видно, что он очень опасный человек.
– Опять ты со своим нинсо! Ты надо мной смеешься! 
– Я насчитала у него на лице восемь трупов, – тихо сказала она. – И это только те, кого он убил собственными руками.
Фандорин не знал, серьезно она говорит или валяет дурака. Точнее так: не был окончательно уверен, что она дурачится. Потому и спросил, усмехнувшись: 
– Ты можешь рассмотреть трупы на лице? 
– Конечно. Всякий раз, когда один человек отнимает жизнь у другого, на его душе остается зарубка. А всё, что происходит в душе, отражается и на лице. У тебя эти следы тоже есть. Хочешь скажу, сколько человек убил ты? – Она протянула руку, коснулась пальцем его скулы. – Один, два, три...
– П-прекрати! – отшатнулся он. – Лучше еще расскажи про Булкокса.
– Он не умеет прощать. Кроме тех восьмерых, которых он убил сам, я видела и другие следы: это люди, которые погибли по его вине. И их много. Гораздо больше, чем тех, первых.
Титулярный советник поневоле подался вперед.
– Как, ты можешь видеть и это? 
– Да. Читать лицо убийцы нетрудно, оно вылеплено слишком резко, и краски контрастны.
– Прямо Ломброзо, – пробормотал Эраст Петрович, трогая себя за скулу. – Нет-нет, ничего, продолжай.
– Больше всего зарубок на лицах боевых генералов, артиллерийских офицеров и, конечно, палачей. Но самые страшные шрамы, невидимые обычным людям, были у очень мирного и славного человека, врача в публичном доме, где я служила.
О-Юми произнесла это так спокойно, будто речь шла о самой обыкновенной службе – какой-нибудь портнихой или модисткой.
У Фандорина внутри все так и сжалось, и он поспешно, чтоб она не заметила, спросил: 
– У врача? Как странно.
– Ничего странного. За долгие годы он помог тысячам девушек вытравить плод. Но если у врача зарубки были мелкие, будто рябь на воде, то у Алджи они глубокие и кровоточащие. Как же мне его не бояться? 
– Ничего он тебе не сделает, – мрачно, но твердо сказал титулярный советник. – Не успеет. Булкоксу конец.
Она смотрела на него со страхом и восхищением: 
– Ты убьешь его раньше, да? 
– Нет, – ответил Эраст Петрович, отодвинув шторку и осторожно присматриваясь к доронинским окнам. – Булкокса на днях вышлют из Японии. С позором. А может быть, даже посадят в тюрьму.
Время было обеденное, Сирота, как обычно, наверняка повел свою «капитанскую дочку» к табльдоту в «Гранд-отель», но у окна консульской квартиры – проклятье! – маячила знакомая фигура. Всеволод Витальевич стоял, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на застрявшую у ворот карету.
Вести у него на глазах через двор О-Юми, да еще раздетую, в одной туфле, было немыслимо.
– Что же мы медлим? – спросила она. – Идем! Я хочу поскорей обустроиться в своем новом доме. У тебя так неуютно! 
Но и пробираться воровским манером тоже было нельзя. О-Юми – гордая женщина, она почувствует себя оскорбленной. Да и он тоже будет хорош – стесняться собственной возлюбленной! 
Я не стесняюсь, сказал себе Эраст Петрович. Просто мне нужно подготовиться. Это раз. И она неодета. Это два.
– Посиди здесь, – попросил он. – Я через минуту вернусь.
По двору прошел деловитой походкой, но на доронинское окно все же искоса взглянул. Увидел, как Всеволод Витальевич отворачивается – пожалуй, с некоторой нарочитостью. Что бы это значило? 
Видимо, так: уже знает про Сугу и догадывается, что не обошлось без Фандорина; своим ожиданием у окна напоминает о себе и показывает, как ему не терпится выслушать объяснения; демонстративной индифферентностью дает понять, что не намерен этих объяснений требовать, – титулярный советник сам решит, когда уже можно.
Очень тонко, очень благородно и очень кстати.
Маса торчал перед кладовкой неподвижный, как китайский болванчик.
– Ну что он? – спросил Эраст Петрович, поясняя смысл вопроса жестом.
Слуга доложил при помощи мимики и жестов: сначала плакал, потом пел, потом уснул, один раз пришлось давать ему горшок.
– Молодцом, – похвалил вице-консул. – Кансисуру. Итте куру.
(Что означало: «Стеречь. Я ухожу».)
На секунду заглянул к себе и скорей назад, к карете. Приоткрыл дверцу.
– Ты раздета и разута, – сказал он очаровательной пассажирке, кладя на сиденье мешок мексиканского серебра. – Купи себе одежду. И вообще всё, что сочтешь нужным. А это мои визитные карточки с адресом. Если что-то придется подшивать или, ну там не знаю, оставь приказчику, они доставят. Вернешься – обустраивайся. Ты в доме хозяйка.
О-Юми с улыбкой, но без большого интереса тронула звякнувший мешок, высунула голую ножку и погладила ею Эраста Петровича по груди.
– Ах, какой же я тупица! – воскликнул он. – В таком виде ты даже не сможешь войти в магазин! 
Украдкой оглянулся через плечо на консульство, сжал тонкую щиколотку.
– Зачем я буду туда входить? – засмеялась О-Юми. – Всё, что нужно, мне принесут в карету.

***

Антибулкоксовская коалиция, воссоединившаяся в полном составе, проводила совещание в кабинете начальника муниципальной полиции. Как-то само собою вышло, что роль председателя, хоть никем и не назначенного, перешла к инспектору Асагаве. Российский вице-консул, прежде признававшийся всеми за предводителя, легко уступил первенство. Во-первых, покинув соратников ради приватного дела, Эраст Петрович как бы утратил нравственное право ими руководить. А во-вторых, знал, что его ум и сердце сейчас заняты совсем другим. Дело же, между тем, было наисерьезнейшее, которым вполсилы заниматься не следовало.
Впрочем, Асагава превосходно провел аналитическую работу и без участия Фандорина.
– Итак, джентльмены, у нас имеется свидетель, готовый дать показания. Но человек он ненадежный, с сомнительной репутацией, и его слова без документального подтверждения стоят немногого. У нас есть подписанная кровью клятва сацумских боевиков, но эта улика изобличает лишь покойного интенданта Сугу. Еще есть изъятые Сугой полицейские рапорты, но они опять-таки не могут быть использованы против Булкокса. Единственная несомненная улика – зашифрованная схема заговора, в качестве центральной фигуры которого выступает главный иностранный советник императорского правительства. Но для того, чтобы схема стала доказательством, ее сначала нужно полностью расшифровать. До этого передавать документ властям нельзя. Можно совершить роковую ошибку – мы ведь не знаем, кто еще из сановников причастен к заговору. Раз уж сам интендант полиции...
– Правильно, – одобрил Локстон. Он попыхивал сигарой на подоконнике, у открытого окна – щадил чувствительное обоняние доктора Твигса. – Я вообще не доверяю никому из япошек... Конечно, кроме вас, дружище Гоу. Пускай док покумекает, разберет эти каракули. Выявим всех плохих парней, тогда и вмажем по ним разом. Верно, Расти? 
Эраст Петрович кивнул сержанту, но смотрел только на инспектора.
– Всё это п-правильно, но у нас мало времени. Булкокс человек умный, и у него могущественные союзники, которые не остановятся ни перед чем. Я не сомневаюсь, что Булкокс проявит особенное внимание к моей персоне (тут вице-консул смущенно кашлянул) и к вам, ибо известно, что расследованием дела о сацумской тройке мы занимались вместе.
Эраст Петрович здесь позволил себе несколько уклониться от правды, но лишь в деталях. Даже если б у англичанина не было личных причин его ненавидеть, участники конспирации, напуганные странной смертью интенданта, непременно заинтересовались бы русским вице-консулом. Вместе с Сугой принимал деятельнейшее участие в расследовании заговора против Окубо – это раз. Удар по интенданту служит интересам Российской империи – это два. Да тут еще и три: в недавнем объяснении с Булкоксом титулярный советник был неосторожен – дал понять, что подозревает британца в намерении сжечь некие компрометирующие документы. В тот эмоциональный момент достопочтенный, вероятно, не придал значения, но потом, конечно, припомнит. А уж что он теперь размышляет о русском дипломате безотрывно и с сугубой заинтересованностью, в том можно не сомневаться...
В кабинете становилось душновато. Асагава подошел к окну, встал подле сержанта, хотел вдохнуть свежего воздуха, но вместо этого поперхнулся злым табачным духом и закашлялся. Помахал рукой, разгоняя дымное облако, повернулся к окну спиной.
– Возможно, Фандорин-сан прав. Во всяком случае, лишняя предосторожность не помешает. Разделим улики, чтобы не держать их в одном месте. Схему заберет Твигс-сэнсэй – это понятно. Вся наша надежда теперь на вас, доктор. Ради Бога, никуда не выходите из дома. Никаких визитов, никаких пациентов. Скажитесь больным.
Твигс важно кивнул, погладил себя по карману – очевидно, ключевая улика лежала там.
– Я возьму полицейские рапорты, тем более что три из них написаны мной. Вам, сержант, достаются клятвы.
Американец взял три листка, покрытых бурыми письменами, с любопытством рассмотрел их.
– Можете на меня положиться. Бумажки будут при мне, а сам я шагу из участка не сделаю. Даже ночевать тут останусь.
– Вот и отлично, это лучше всего.
– А что достанется мне? – спросил Эраст Петрович.
– На вашем попечении единственный свидетель. Этого вполне довольно.
Фандорин смешался.
– Господа... Я как раз хотел просить вас забрать у меня князя. Видите ли, мои домашние обстоятельства несколько изменились. Я теперь никак не смогу держать его у себя... Меняю на любую из улик. И, пожалуйста, как можно скорее.
Инспектор пытливо посмотрел на вице-консула, однако задавать вопросов не стал.
– Хорошо. Но при свете дня это невозможно – увидят. Вот что. Я знаю, где разместить князя, есть одно хорошее место – не сбежит. Ночью, перед самым рассветом, приводите его на тридцать седьмой пирс, это у моста Фудзими.
– Б-благодарю. А если доктору не удастся расшифровка? Что тогда? 
И на это у обстоятельного японца был готов ответ: 
– Если сэнсэй не расшифрует схему, придется действовать неофициальным путем. Мы передадим всё, что знаем, вместе с уликами и показаниями свидетеля, какой-нибудь из иностранных газет. Только, разумеется, не британской. Например, в редакцию «Л'Эко дю Жапон». Французы придут в восторг от такой сенсации. Пускай Булкокс оправдывается, требует опровержения – тайное станет явным.

***

По дороге домой Эрасту Петровичу бросилась в глаза витрина модного магазина «Мадам Бетиз», вернее большущий рекламный плакат, весь разрисованный розочками и купидончиками: «Новинка парижского сезона! Чулки в мелкую и крупную сетку, всех размеров, с муаровыми подвязками! ». Вспомнив некую щиколотку, вице-консул вспыхнул. Вошел в лавку.
Парижские чулки оказались на диво хороши, а уж на вышепомянутой конечности должны были и вовсе смотреться умопомрачительным образом.
Фандорин выбрал полдюжины: черные, сиреневые, красные, белые, темно-бордовые и цвета «восход над морем».
– Какой угодно размер? – спросил надушенный приказчик.
Титулярный советник пришел было в смятение – о размере он не подумал, но на выручку ему явилась владелица магазина, сама мадам Бетиз.
– Анри, мсье нужен первый. Самый маленький, – проворковала она, разглядывая покупателя с любопытством (так ему, во всяком случае, показалось).
В самом деле, самый маленький, спохватился Эраст Петрович, мысленно представив крошечную ножку О-Юми. Но откуда эта женщина знает? Тоже какое-нибудь парижское нинсо? 
Хозяйка чуть отвернула лицо, всё глядя на Фандорина, потом вдруг потупилась и перевела взгляд на полки с товаром.
Это она состроила глазки, сдедуктировал титулярный советник и, хоть мадам Бетиз нисколько ему не нравилась, всё же покосился на себя в зеркало. Нашел, что, несмотря на несколько изможденный вид и помятый костюм, он положительно недурен.
– Милости прошу заходить почаще, мсье дипломат, – раздалось ему вслед.
Он удивился, но совсем чуть-чуть. Йокогама – город маленький. Должно быть, высокий брюнет с голубыми глазами и чудесно подкрученными усиками, всегда (ну, почти всегда) безупречно одетый, успел примелькаться.
Хоть с неба накрапывал дождик (тот самый, сливовый), настроение у Эраста Петровича было божественное. Ему казалось, что встречные смотрят на него с искренним интересом и чуть ли не провожают взглядами, что запах моря чудесен, а вид кораблей на якорной стоянке достоин кисти господина Айвазовского. Титулярный советник даже попробовал напевать, чего обычно не позволял себе. Мотив был неопределенно-бравурный, слова самые легкомысленные: 

Йокогама городок
Не широк и не высок, 
Городишко невелик, 
Обойдешь его за миг.

Но «Йокогама городок» был еще меньше, чем представлялось Фандорину. И в этом ему вскоре предстояло убедиться.
Едва Эраст Петрович ступил во двор консульства, его окликнули.
Доронин торчал в том же окне, что и давеча, но теперь не отворачивался, деликатности не проявлял.
– Господин вице-консул! – крикнул он грозным голосом. – Извольте пожаловать ко мне в кабинет. Тотчас же, не заходя на квартиру! 
И исчез – должно быть, отправился на казенную половину.
Никогда еще Фандорин не видел воспитаннейшего, сдержаннейшего Всеволода Витальевича в таком гневе.
– Я вас ни о чем не спрашивал! Не понуждал находиться в присутствии! Я вам доверился! – не кричал, а клокотал консул, пуча поверх синих стекол свои воспаленные глаза. – Я полагал, что вы заняты государственным делом, а вы... вы, оказывается, предавались амурным приключениям! Ворвались в дом к официальному представителю Британской империи! Похитили у него любовницу! Учинили дебош! Что удивляетесь? Йокогама – город маленький. Новости, особенно пикантного рода, здесь разносятся моментально! 
Кучер, подумал Эраст Петрович. Наболтал своим товарищам из фирмы «Арчибальд Гриффин», а те вмиг разнесли по городу. А еще слуги самого Булкокса. Кухонный телеграф – самое скоростное средство сообщения.
– Вы хоть знаете, что интендант Суга покончил с собой? Откуда вам! А я думал, что... Эх вы, герой-любовник! – консул махнул рукой. – Ходят самые разные слухи. Суга не застрелился, даже не совершил харакири. Он избрал древний изуверский способ ухода из жизни, к которому самураи прибегали либо, попав в плен, либо чувствуя себя очень виноватыми. Все уверены, что интендант не смог себе простить смерти Окубо, и незаслуженное повышение в должности стало для него последним ударом. Он не посмел ослушаться монаршей воли, но счел необходимым искупить вину, приняв мученическую кончину... Да что вы всё молчите, Фандорин? Оправдывайтесь, черт возьми! Говорите что-нибудь! 
– Я заговорю завтра. Пока же позволю себе напомнить об обещании, которое вы мне дали: ни во что не вмешиваться и ни о чем не спрашивать. Если я потерплю неудачу, отвечу за всё разом. Сейчас же у меня нет времени на объяснения.
Сказано было хорошо: сдержанно и с достоинством, но эффекта не получилось.
– Оно и видно, – процедил консул, глядя не в глаза собеседнику, а куда-то вниз и вбок. Брезгливо махнул рукой, вышел.
Эраст Петрович тоже посмотрел вниз. Из розового, украшенного ленточкой пакета, который ему вручили в магазине, свисал сетчатый чулок цвета «Восход над морем».

***

На свою половину вице-консул входил понуро. Открыл дверь и остолбенел, едва узнав собственную прихожую.
На стене висело большое зеркало в лаковой, разукрашенной перламутром раме. На кокетливой тумбочке благоухала ваза с бело-лиловыми ирисами. Исчезла вешалка, на которой Маса держал головные уборы и верхнюю одежду своего господина – вместо нее появился закрытый шкаф с плетеными соломенными дверцами. Сверху источала мягкий розоватый цвет большая керосиновая лампа в бумажном абажуре.
Пораженный, Фандорин заглянул в гостиную. Там перемен было еще больше, так что разглядеть детали не было никакой возможности, возникло лишь общее впечатление чего-то яркого, светлого и праздничного.
В столовой титулярный советник увидел стол, сервированный так, что сразу ужасно захотелось есть (чего с Эрастом Петровичем в последние дни не случалось вовсе). Тут были фрукты, сыры, рисовые колобки с красной и белой рыбой, пирожки и пирожные, конфекты, шампанское в ведерке.
Фею, столь чудесно заколдовавшую казенное жилище, вице-консул обнаружил в спальне. Но нет, теперь эту комнату невозможно было назвать таким обыденным, прозаическим словом. Широкая, но простая кровать, которой обходился Эраст Петрович, украсилась кисейным балдахином, на окнах появились гардины, на полу пестрел пушистый ковер. Сама же О-Юми, одетая в одну лишь рубашку (ту самую, в которой она бежала из Булкоксова логова), стояла на стуле и прикрепляла к стене длинный свиток с какой-то иероглифической надписью.
– Милый, ты вернулся? – сказала она, сбрасывая со лба прядь волос. – Я так устала! У тебя очень странный слуга. Отказался мне помогать. Пришлось всё самой. Хорошо, что в чайном доме я многому научилась. Там сначала, пока не добьешься уважения, всё делаешь сама – стираешь, гладишь, чинишь... Нет, он правда странный! Всё время стоит в коридоре, не позволил мне заглянуть в кладовку. Что там у тебя? Я слышала какие-то чудные звуки.
– Там секретная комната. Ничего интересного, всякие скучные дипломатические б-бумаги, – солгал Фандорин. – Я велю завтра же их оттуда убрать. Но почему ты себе не купила одежды? 
Она бесшумно спрыгнула со стула.
– Купила. Просто сняла, чтоб не запачкать. Вот, на первое время хватит.
Она распахнула платяной шкаф, и Эраст Петрович увидел, что его сюртуки и брюки сдвинуты в самый угол, а четыре пятых пространства занимают многоцветные шелка, бархаты, атласы. На верхней полке стояли коробки со шляпами, внизу коробки с туфлями.
– Что это у тебя? – потянулась О-Юми к розовому пакету. – Из «Мадам Бетиз»? Мне? 
Достала чулки, повертела, сморщила носик: 
– Сюмиваруи.
– Что? 
– Как вульгарно! Ты ничего не смыслишь в дамских нарядах. Черные, пожалуй, оставлю. Остальные отдам Софи. Ей наверняка понравится.
– К-кому? – не поспевал за новостями бедный Эраст Петрович.
– Желтоволосой дурочке, которая стучит пальцами по большой железной машине.
– Т-ты успела с ней познакомиться? 
– Да, мы подружились. Я подарила ей шляпку, она мне платок с большими красными цветами. Еще я поближе познакомилась с Обаяси-сан, любовницей твоего начальника. Милая женщина. С ней мы тоже подружились.
– Что еще ты успела за три часа, пока мы не виделись? 
– Больше ничего. Кое-что купила, начала наводить порядок в доме и познакомилась с соседками.
Нельзя сказать, чтобы Фандорин умел хорошо считать деньги, но ему показалось, что покупок как-то очень уж много.
– Как это тебе только хватило денег? – восхитился он, увидев на столике замшевую коробочку с очаровательной жемчужной брошкой.
– Денег? Я потратила их в первых двух лавках.
– А... а как же ты расплачивалась потом? 
О-Юми пожала голым плечиком: 
– Так же, как раньше, когда жила у Алджи. Оставляла всюду твои визитные карточки.
– И тебе верили в к-кредит? 
– Конечно. К тому времени, когда я попала в третью лавку, уже все знали, что теперь я живу у тебя. Мадам Бетиз (я у нее тоже была, только эти ужасные чулки покупать не стала) меня поздравила, сказала, что ты очень красивый, гораздо красивее Булкокса. Тот, конечно, богаче, но это не очень важно, если мужчина такой красивый, как ты. Обратно я ехала, отдернув шторы. Все так на меня смотрели! 
И на меня тоже, подумал Эраст Петрович, вспомнив, как оглядывались на него встречные. Боже, Боже...

***

Поздно вечером они сидели вдвоем и пили чай. Эраст Петрович учил ее пить по-извозчичьи: из блюдечка, вприкуску, с шумным дутьем и пыхтением. О-Юми, разрумянившаяся, в русском платке, надувала щеки, грызла белыми зубами сахар, звонко смеялась. Ничего экзотического, японского в ней сейчас не было, и Фандорину казалось, что они прожили вместе душа в душу уже много лет и, Бог даст, проживут еще столько же.
– Зачем оно только нужно, твое дзёдзюцу, – сказал он. – Что ты вздумала учиться этой пакости, которая превращает живое, горячее, естественное в м-математику? 
– Но разве не в этом суть любого искусства? Раскладывать естественное на составные части и складывать их вновь, по-своему? Я изучаю искусство любви с четырнадцати лет.
– С ч-четырнадцати? ! Неужто ты сама так решила? 
– Нет. Изучать дзёдзюцу мне велел отец. Он сказал: «Если бы ты была моим сыном, я послал бы тебя развивать умение мыслить, силу и ловкость, потому что именно в этом главное оружие мужчины. Но ты женщина, и главное твое оружие – любовь. Если ты в совершенстве овладеешь этим сложным искусством, самые умные, сильные и ловкие из мужчин станут глиной в твоих руках». Мой отец знал, что говорил. Он самый умный, сильный и ловкий из известных мне людей. Мне было четырнадцать лет, я была глупа и очень не хотела идти в обучение к мастерице дзёдзюцу, но я любила отца и потому послушалась. Конечно, он, как всегда, оказался прав.
Эраст Петрович нахмурился, подумав, что в любой цивилизованной стране папашу, продающего малолетнюю дочь в бордель, упекли бы на каторгу.
– Где он теперь, твой отец? Вы часто видитесь? 
Лицо О-Юми вдруг померкло, улыбка исчезла, губы сжались, будто от сдерживаемой боли.
Умер, догадался титулярный советник и, раскаиваясь, что причинил любимой страдание, поспешил исправить промах: нежно погладил ей ложбинку в низу шеи (ему, впрочем, давно уже хотелось это сделать).
Много позже, лежа в постели и глядя в потолок, О-Юми со вздохом сказала: 
– Дзёдзюцу замечательная наука. Она одна способна сделать женщину сильнее мужчины. Но лишь до тех пор, пока женщина не потеряет голову. Боюсь, со мной происходит именно это. Как стыдно! 
Фандорин зажмурился – так переполняло его невыносимое, сумасшедшее счастье.

Быть или не быть – 
Глупый вопрос, если ты
Хоть раз был счастлив.
 
 
 ГЛАВЫ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53