Алмазная коллесница 2

 
  
 ГЛАВЫ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 
Первый луч солнца

Глубокой ночью, на исходе всё того же бесконечно долгого дня, Эраст Петрович сидел в кабинете у начальника муниципальной полиции. Ждали третьего члена следственной группы, туземного инспектора. Пока же пили крепкий черный кофе и понемногу приглядывались друг к другу.
Сержант Уолтер Локстон в не столь отдаленном прошлом служил блюстителем законности в каком-то скотоводческом городке на американском Диком Западе и сохранил все повадки этого нецивилизованного края.
Он сидел, закинув ноги на стол, и раскачивался на стуле; форменное кепи было сдвинуто чуть не до кончика носа, на манер ковбойской шляпы, в углу рта торчала потухшая сигара, а на поясе у сержанта висело два здоровенных револьвера.
Полицейский не умолкал ни на минуту, балагурил, всячески строил из себя рубаху-парня, но Фандорин всё больше укреплялся в мнении, что Локстон не так прост, как прикидывается.
– Ну и карьера у меня, вы не поверите, – рассказывал он, немилосердно растягивая гласные. – Нормальные люди из сержантов выслуживаются в маршалы, а у меня всё шиворот-навыворот. В той дыре, где на пятьсот жителей было пять тысяч коров, а преступлением века стало похищение 65 долларов с местной почты, я назывался «маршал». Здесь же, в Йокогаме, где живет почти десять тысяч человек, не считая чертовой уймы косоглазых, я всего лишь сержант. При том что мой помощник – лейтенант. Ну не умора? Так уж тут заведено. Сержант, а? Домой письма пишу – вынужден врать, подписываюсь «капитан Локстон». Ведь по-правильному-то я должен быть капитан. С сержантом – это какие-то ваши европейские выдумки. Вот скажите, Расти, у вас в России сержанты есть? 
– Нет, – ответил Эраст Петрович, уже смирившийся с ужасным «Расти», возникшим, с одной стороны, из-за неспособности Локстона выговорить имя «Эраст», а с другой, из-за седины на висках титулярного советника (Rusty по-английски значит «ржавый».). Раздражало лишь упорство, с которым хозяин кабинета уклонялся от разговора по существу. – Сержантов у нас в полиции нет. Я спрашивал, Уолтер, что вам известно о з-заведении «Ракуэн»? 
Локстон вынул изо рта сигару, сплюнул в корзинку коричневую слюну. Посмотрел на русского своими водянистыми, слегка навыкате глазами и, кажется, понял, что этот так просто не отстанет. Скривив медно-красную рожу, нехотя сказал: 
– Понимаете, Расти, «Ракуэн» находится за рекой, а это уже не Сеттльмент. То есть, юридически-то территория наша, но белые там не живут, одни желтопузые. Поэтому мы туда обычно не суемся. Бывает, что джапы прирежут друг дружку, это сколько угодно. Но до тех пор, пока они не трогают белых, я ничего. Вроде как молчаливый уговор такой.
– Но в данном случае есть подозрение, что умерщвлен русский подданный, – напомнил Фандорин.
– Вы говорили, – кивнул Локстон. – И знаете, что я вам на это скажу? Чушь и собачий бред. Если ваш мистер Б. откинулся оттого, что его кто-то спьяну задел пальчиком по шее, стало быть, старикашка был совсем доходяга. Какое это к бесу убийство? Вот я вам расскажу, что такое настоящее убийство. Однажды у нас в Баффало-Крике...
– А если Благолепова все же убили? – перебил чиновник, уже выслушавший несколько душераздирающих рассказов из уголовной истории ковбойского городка.
– Ну тогда... – Сержант свирепо сощурился. – Тогда косоглазые мне заплатят. Если это и вправду какие-то их гнусные азиатские штучки, они не обрадуются, что напакостили на моей территории. В позапрошлом году на мосту Огонбаси (а это, заметьте себе, уже за пределами Сеттльмента) зарубили французского офицерика. Сзади, по-подлому. Один психопат из бывших самураев, разозлился, что ихнему брату запретили сабли носить. Тут ведь у них чуть что, во всем белые виноваты. Так я поднял всех своих ребят и взял сукина сына – он не успел даже кровь с сабли отмыть. Как он упрашивал, чтоб я позволил ему брюхо вспороть! Даже плакал. Только хрен ему. Проволок его на веревке по туземному кварталу, чтоб желтомордые полюбовались, а после вздернул на той же веревке, безо всяких церемоний. Был, конечно, скандал с япошками. Они должны были судить психопата сами и, как у них тут положено, оттяпать ему башку. Как бы не так! Я за своих предпочитаю расплачиваться сам. И если я пойму, что ваш соотечественник сыграл в ящик не сам, а ему помог кто-то из джапов... – Локстон не договорил, лишь красноречиво двинул кулачищем по столу.
– Вы знаете инспектора, который приставлен к нам от японской полиции? Этого г-господина зовут Гоэмон Асагава.
Эраст Петрович нарочно отозвался о японце с подчеркнутой корректностью, давая понять, что лексикон сержанта ему не нравится. Кажется, американец понял намек.
– Знаю. Начальник участка на Тележной улице, это в Туземном городе. Из всех желто... Из всех японцев Гоу – самый толковый. Мы с ним уже пару раз работали, по смешанным делам, где накуролесили и белые, и косоры... Ну, в смысле туземцы. Он совсем молодой парень, еще тридцати нет, а опытный. Лет пятнадцать в полиции служит.
– Как это возможно? – удивился Фандорин.
– Так он потомственный ёрики.
– Кто? 
– Ёрики, вроде участкового копа. При сёгунах, прежних правителях, было заведено, что всякое ремесло и даже всякая должность передавалась от отца к сыну. К примеру, если твой папаша был водоносом, то и ты будешь всю жизнь бочки с водой возить. Если родитель был помощник начальника пожарной команды, то ты тоже станешь помощником начальника. От этого у них тут всё и развалилось – не было резона надрываться, всё равно выше папаши не прыгнешь. А Гоу из рода ёрики. Когда его отца грабитель зарезал, парнишке лет тринадцать было. Но порядок есть порядок: нацепил две сабли, взял в руки дубинку и начал служить. Он рассказывал, что первый год длинную саблю под мышкой носил – чтоб по земле не волочилась.
– Но разве может м-мальчишка поддерживать порядок в целом околотке? 
– У них тут может, потому как япошки... японцы не столько на человека, сколько на должность смотрят. Опять же полицейских тут уважают – они ведь сплошь самураи. А еще, Расти, учтите, что парней, которые родились в семье ёрики, сызмальства обучали всей полицейской науке: как вора догнать, как грабителя обезоружить и связать, а уж дубинкой они дерутся так, что нашим копам и не снилось. Я думаю, Гоу и в тринадцать лет много чего умел.
Эраст Петрович слушал с огромным интересом.
– А как у них устроена полиция теперь? 
– По английскому образцу. Безработных самураев теперь полным-полно, так что в добровольцах недостатка нет. Если вас интересуют подробности, спросите у самого Гоу – вон он идет.
Фандорин посмотрел в окно и увидел на освещенной площади высокого японца в черном мундире, белых панталонах, с саблей на боку. По-военному отмахивая правой рукой, он шагал по направлению к участку.
– Видите, у него на поясе револьвер, – показал Локстон. – Это у туземцев редкость. Они предпочитают дубинкой или, в крайнем случае, мечом.
Инспектор Асагава – немногословный, спокойный, с неподвижным лицом и быстрыми, должно быть, чрезвычайно приметливыми глазами – титулярному советнику понравился. Японец начал с того, что церемонно, но вполне решительно поставил шумного сержанта на место: 
– Я тоже рад снова вас видеть, мистер Локстон. Только, если вам нетрудно, называйте меня, пожалуйста, «Гоэмон», а не «Гоу», хотя мы, японцы, чувствуем себя комфортнее, когда нас именуют по фамилии. Спасибо, кофе пить не буду. О здоровье и прочем, с вашего позволения, давайте поговорим позже. Начальство известило меня, что я поступаю в распоряжение господина вице-консула. Какие будут указания, мистер Фандорин? 
Таким образом, беседа сразу же была направлена в деловое русло.
Эраст Петрович кратко изложил задачу: 
– Джентльмены, мы должны найти трех сацумских самураев, которых минувшей ночью возил на катере российский подданный к-капитан Благолепов. Нужно проверить, причастны ли эти люди к его скоропостижной смерти.
О политической подоплеке расследования Фандорин ничего говорить не стал. Асагава понял и, кажется, одобрил – во всяком случае, кивнул.
– Ну, и как мы их найдем, как проверим? – спросил Локстон.
– Эти люди наняли капитана, чтобы сегодня перед рассветом он снова отвез их в Токио, даже заплатили з-задаток. Стало быть, первое наше действие будет такое: мы отправимся к месту швартовки катера и посмотрим, явятся сацумцы в назначенный час или нет. Если не явятся – значит, им известно, что капитан мертв. Тогда подозрение в их причастности к его смерти укрепится. Это раз.
– Что толку-то? – пожал плечами сержант. – Ну, укрепится. Где этих троих искать, вот в чем штука.
– Дочь покойного рассказала мне, что большинство к-клиентов ее отцу поставлял хозяин «Ракуэна». Полагаю, что и эти трое договаривались не с капитаном, а с владельцем катера. Полной уверенности в этом у меня нет, но не будем забывать, что подозрительный удар по шее был нанесен именно в стенах «Ракуэна». Отсюда следственное действие номер два: если сацумцы на причале не появятся, займемся мистером Сэмуси.
Пока Локстон жевал сигару, обдумывая слова Фандорина, японец уже поднялся.
– По моему скромному суждению, ваш план очень хорош, – коротко сказал он. – Я возьму десять опытных полицейских. Окружим причал и будем ждать.
– А я возьму шестерых ребят, всю ночную смену, – встал и сержант.
Эраст Петрович подытожил: 
– Итак, если сацумцы приходят, подозрение в смерти капитана с них снимается. Мы передаем их японской полиции, пусть сама займется выяснением их личности и намерений. Если сацумцы не приходят, следствие остается в компетенции консульства и м-муниципальной полиции...
– И, будьте уверены, мы добудем сукиных сынов хоть из-под земли, – подхватил американец. – Прямо с причала отправимся к горбатому япошке и вытрясем из него душу.
Всё-таки не удержался, вздрогнул на «япошку» Фандорин, хотел сделать невоздержанному на язык сержанту замечание, но оказалось, что инспектор Асагава и сам не намерен давать свою нацию в обиду.
– У японцев, мистер Локстон, душа запрятана глубже, чем у белых. Ее так просто не вытряхнешь, особенно у такого человека, как Сэмуси. Он, конечно, акунин, но отнюдь не слабак.
– Кто-кто? – сдвинул брови Фандорин, услышав незнакомое слово.
– Акунин – это как evil man или villain (Злодей, негодяй (англ.)), – попробовал объяснить Асагава. – Но не совсем... Мне кажется, в английском языке нет точного перевода. Акунин – это злодей, но это не мелкий человек, это человек сильный. У него свои правила, которые он устанавливает для себя сам. Они не совпадают с предписаниями закона, но за свои правила акунин не пожалеет жизни, и потому он вызывает не только ненависть, но и уважение.
– Такого слова нет и по-русски, – подумав, признал Фандорин. – Но п-продолжайте.
– Сэмуси, безусловно, нарушает закон. Это жестокий и хитрый разбойник. Но он не из трусов – иначе не удержался бы на своем месте. Я давно до него добираюсь. Два раза арестовывал: за контрабанду и по подозрению в убийстве. Но Сэмуси – якудза новой породы. Он действует не так, как бандиты прежних времен. Главное же, у него есть высокие покровители...
Асагава запнулся и умолк, словно поняв, что наговорил лишнего.
Не хочет выносить сор из избы перед иностранцами, догадался Фандорин и решил оставить дальнейшие расспросы на будущее, когда сойдется с инспектором ближе.
– Вот что я вам скажу, парни, – скептически прищурился Локстон. – Ничего у нас не выйдет. Не докажем мы, что старого куряку пришили. Это пальцем-то? Так не бывает.
– А бывает, чтобы от прикосновения, да еще через целлулоидный воротничок, на шее оставался след ожога? – парировал Фандорин. – Ладно, спорить об этом рано. Отправляемся к причалу и ждем сацумцев. Не дождемся – будем работать с хозяином «Ракуэна». Но господин Асагава прав – напролом тут действовать нельзя. Скажите, инспектор, у вас есть агенты в штатском... ну, я хочу сказать, не в мундирах, а в к-кимоно? 
Японец чуть улыбнулся.
– Кимоно – это парадная одежда. Но я понял ваш вопрос, господин вице-консул. У меня есть очень хорошие агенты – и в японской одежде, и в европейских сюртуках. Мы установим за Сэмуси негласное наблюдение.
– А я со слов моего слуги составлю подробный словесный п-портрет человека, который дотронулся до шеи Благолепова. Но не будем забегать вперед. Может быть, сацумцы все-таки появятся? 

***

Катер покойного капитана Благолепова был пришвартован на отдаленном от Сеттльмента причале, среди рыбацких лодок.
За два часа до рассвета засада была расставлена. Японские полицейские засели под настилом причала, на самом катере, на соседних суденышках. Локстон со своими констеблями расположился на берегу, в складском помещении.
Было очень темно и очень тихо, лишь дышала бухта, да время от времени из-за облаков ненадолго выглядывал месяц.
Сидеть на складе, с белыми полисменами, Эрасту Петровичу показалось неинтересно. Он пожелал находиться рядом с Асагавой и его людьми, в непосредственной близости от катера. Титулярному советнику и еще четверым полицейским достался пост под пирсом, по колено в воде. Через четверть часа Фандорин начал мерзнуть, еще полчаса спустя у него уже зуб на зуб не попадал, но приходилось терпеть, чтобы не осрамиться перед туземцами.
Когда меж досок причала просачивался лунный свет, молодой человек принимался разглядывать своих молчаливых соседей. Ни у одного из них не было огнестрельного оружия, да и холодного тоже – лишь длинные палки. Однако во время потасовки в «Ракуэне» Эраст Петрович имел возможность наблюдать, насколько действенно это орудие в руках мастера, и потому отнесся к несолидной экипировке японских полицейских с почтением.
Более всего чиновника поразило то, что из десяти человек, приведенных Асагавой, четверо были в очках. Представить себе русского городового в окулярах было совершенно невозможно – просто курам на смех. А у японских служак, оказывается, считалось в порядке вещей. Не утерпев, Фандорин потихоньку спросил инспектора, чем вызван этот странный феномен – не физиологическим ли расположением нации к близорукости? 
Инспектор ответил серьезно и обстоятельно. Разъяснил, что люди самурайского звания от рождения имеют склонность к чтению и самообразованию. У полицейских же стремление к книжности особенно развито, что полезно для службы, но вредно для зрения. Тем не менее подобные занятия всячески поощряются начальством, ибо сейчас, во времена прогресса, представители власти должны быть людьми образованными – иначе население потеряет к ним уважение, а неуважение к представителям власти губительно для общества.
И вот теперь, клацая зубами, по колено в воде, Эраст Петрович размышлял о том, какую ужасную ошибку совершило отечественное правительство, когда после эмансипации крестьянства не привлекло помещиков к общественной пользе. Вот если б тогда распустить нашу ужасную полицию – безграмотную, насквозь продажную – и вместо нее начать принимать в городовые и стражники юношей дворянского звания. Что за чудесная идея – полиция, превосходящая сограждан образованностью и высотой помыслов, полиция – образец для подражания! Ведь сколько у нас в России прекраснодушных бездельников с гимназическим образованием! Сейчас они проживают жизнь безо всякой пользы, а то и подаются в революционеры от юношеского идеализма и жара нерастраченных чувств. Какой ущерб для государства и общества! 
Лишь стукнувшись лбом о шершавый брус, Эраст Петрович спохватился, что, сам не заметив, соскользнул рассудком в область дремотных грез. Дворяне-городовые, что за фантазия! 
Он тряхнул головой, отгоняя сон. Достал из кармана часы. Три минуты пятого. Мгла начинала сереть.
Лишь когда темно-синие воды бухты прочертил первый, еще неуверенный луч солнца, стало окончательно ясно, что сацумцы не придут.

Казалось – конец, 
И надежды нет. Но вдруг – 
Первый луч солнца.
 
 ГЛАВЫ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 
31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53